Аликямал Гасан-заде: «Революционный этюд» (рассказ)

Расскажу тебе быль, которая покажется тебе сказкой, дружок. Эта быль будет про зарю кинематографа. Глубоко? Разве? Да всего-то сотня лет прошла! Не, Люмьеры были «до того». Уже творили Пудовкин, Эйзенштейн, да и на Западе было много чего. Давай так! Я расскажу, а ты потом скажешь, понравилась моя история или нет, ладно? Принеси пепельницу с кухни.

Даааааа…. Был, примерно, сентябрь 1910 года. Работал я тапёром в кинотеатре «Иллюзион» — сейчас там районная прокуратура. Было мне 32, я был полон сил и пуст материально. После окончания Московской консерватории я 2 года репетиторстововал у прогрессивных купчих, а потом устроился в «Иллюзион» — их пианист уехал в Америку за длинным долларом, и место стало вакантным. Вооооооот. Сам понимаешь, кино было немое, с титрами, поэтому фильмы — тогда это слово было женского рода — озвучивались живой музыкой. Фильмы, в основном, были любовно-роковОй тематики: «Любовь и кинжал», «Смертельная страсть», «Месть обманутой графини» и тому подобная патетика — в сегодняшней прозе этот жанр называется «Женский роман». Закрой форточку, дует…

Приходил я на работу к 11 утра — к началу первого сеанса. Публика на этом сеансе была специфичная — похмельные приказчики и пубертатные гимназисты. Пубертатные? Ну, вспомни, когда ты был маленький мальчик, то что ты хотел с девочками делать? Да, за косу дергать и высмеивать их физическую слабость. А потом какими желаниями это сменилось? Прыщи у тебя когда появились, когда голос ломаться стал? Понял теперь? Ну и не отвлекай меня больше! Пубертат невоспитанный!

Вооооот… Я входил в освещенный еще зал, проходил к своему разбитому «Пфайферу», отирал с него пыль, потом протирал бархоткой клавиши и садился на свое рабочее место. Играть приходилось без нот — какие там ноты в темноте! Да и не нужны они были, даже при свете — вся моя игра была чистой импровизацией, построенной на извивах сюжета фильмы. Вот, к примеру, получила графиня тревожное письмо — надо музыку потревожней сделать, понагнетать, так сказать. Приложил главный герой револьвер к виску — надо лупить в малой октаве аккорды роковОй тональности. Какой? Ну, скажем, до-диез минор. А если любящая пара вышла на лужок и ходит среди ромашек — тут можно, в моей обработке, и любовные вещи классиков сыграть. И курил почти весь зал – тогда можно было…

Пианино стояло так, чтобы я мог и экран видеть, и не очень к публике спиной сидеть – похмельные приказчики и пубертатные гимназисты могли в разгар сюжета и в спину что-нибудь зафиндилить! Попкорн? Обалдел ты? Не было тогда попкорна! Грызли семечки! После каждого сеанса уборщица выметала между рядов по ведру шелухи. А кинуть могли даже башмак или фуражку – обе эти категории утренних киноманов ходили тогда в фуражках. Смотрели они шумно, топали ногами немытыми, матерились, как биндюжники одесские. А если, не дай бог, лента рвалась – так я сразу прятался за сатиновый экран! Даааааа….

На вечерние сеансы публика приходила посолиднее, чаще – парами. Студенты с модистками, графья, слегка пьяные, с гувернантками своих графчат, мещане — с «Идиотом», а озлобленные нещадной эксплуатацией рабочие – с «Капиталом» подмышкой. В последних рядах – там вообще разврат сплошной был – портнихи со студентами за ручки держались весь сеанс и на экран почти не смотрели! Щас круче? Не за ручки? Гадкий ты мальчишка! Слушай дальше…

Вооооот. О чем я говорил? А, ну да! Выпил я между сеансами чаю с ирисками «Эйнем» и сушками, поболтал с уборщицей и билетершей, потом прошел в зал. Свет горит еще, в зале человек 10, не больше. И у моего «Пфайфера» стоит парочка – небольшого росточка лысеющий мужчина лет сорока, и рыхлая очкастая дама того же возраста. И мужчина тыкает пальчиком в клавиши и улыбается. А она ему тихо так шипит на весь зал: «Володя, ну перестань, ну неудобно же!». Когда я подошел к ним, Володя улыбнулся мне так приветливо и говорит: «Настанет день, когда вы будете играть не на этом разбитом инструменте, а будет у вас японский рояль «Ямаха»! И вообще, кино будет звуковым!». А сам щурится так добро… Дааааа… Ну, я не стал ему говорить, что я думаю о звуковом кино и о вражеских роялях – Япония тогда во врагах ходила – просто протер бархоткой те клавиши, в которые он тыкал пальчиками своими потными, послал его к матери определенной — ну ты знаешь — и сел за свой родной «Пфайфер». Потом прозвенели все три звонка, потом погас свет и начался сеанс – шла трагедия «Разбитое сердце Фердинанда»…

Прошло 10 лет. Много чего произошло за эти годы – война, революций парочка, еще война, разруха. Работал я в ресторане «Венеция» по специальности – играл с 7 до 11 вечера, но уже классику. Джаз? Да не было еще джаза никакого! Не отвлекай меня! В тот день я, закончив работу, засобирался домой, и повар наш, Людвиг Оттович, дал мне норвежскую селедку, завернутую в газету. Пришел я, значит, домой, развернул газету – а там, по центру, в середине промасленного пятна – портрет того самого лысенького, что в клавиши тыкал! И снизу написано: «Председатель Совета Народных комиссаров тов. В.И.Ленин на встрече с германским послом Хельферихом»…

Я, оказывается, самого Ленина видел! И даже послал к той самой матери! Понял? Тащи из холодильника водяру! Ни хрена ты в этой жизни не видел! И скейта никакого не увидишь — злой я теперь!

Баку, 2011


«PORTAL21»

Материал для публикации предоставлен автором