Ажа Абдурахманова-Хаппалаева: «Был такой город»

 Ажа Абдурахманова-Хаппалаева 
журналист, писатель, 
ответственный секретарь журнала "Женщина Дагестана"

Папа женился в день начала войны. Он был главным редактором районной газеты. Но его перевели на работу в Дагобком КПСС. Они с мамой снимали жилье на Оскара, потом на этой же улице в доме 13, в коммуналке получили комнату. Там я и родилась. Двор, мощеный булыжником, со спуском… Как колодец… Мне очень часто снился сон, что я теряюсь, захожу в чужой подъезд, со двора все эти подъезды были как-то путано расположены.

А на углу подвал был с лимонадным цехом. Открываешь окно и запахи лимонадные, такие вкусные. Ситро, малиновый, крюшон и просто лимонад. Мы его очень любили, иногда нам, детям, выносили по стаканчику. Я себя рано помню. Еще 3-х не было… Помню, папа привез мне из Москвы шерстяной костюмчик – красный, полосатый, юбка на бретельках, и я такая гордая в подъезде хвастаюсь, а соседи меня полосатым чертенком называют… Замнаркома здравоохранения Джамал Абдурагимович Гаджиев жил над нами. Папа с дядей Джамалом – односельчане, друзья, часто собирались. Особо богато не жили, но весело. Играли на кеманче, мандолине, пели. А на первом этаже жили Левиевы, их дети Лева, Моня, Беня учились с нами во 2-й школе. Кто-то начинал учиться еще с моим старшим братом, и уже на 4-й год попал со мной снова в 1-й класс!

Так мы и жили. В одной комнате… Пятеро детей, мама, папа и сводная папина родственница, Марьям. Она всех потеряла, – муж пропал без вести на фронте, дочка умерла, и папа ее взял к нам. Мы ее звали дадей, то есть мама. Когда приезжали гости, мы с дадей ночевали на кухне, на раскладушке, а гости в комнате, за ширмой. Но в 1953-м папе дали квартиру на Набережной, а вход был с Буйнакского, через дом с аркой, где был магазин «Океан». Мы ходили смотреть на рыб, они там плавали в бассейне. И на стенах были мозаичные картинки: рыбы какие-то синие, красивые. А слева был мясной прилавок. Над ним – плакаты, как надо разделывать туши. Помню, мясо по сортам продавалось и разные цены

У нас был большой двор. Какие там жили люди! Художник Джемал, певица Исбат Баталбекова, Магомед Гамзатов – министр образования, профессора Эмиров, Байрашевский, сын Зайналабида Батырмурзаева, актеры Русского театра… А в нашем доме на Набережной – Данияловы, главный режиссер Русского театра Якушев, Комиссаров – главред «Дагправды», Шмонин, Судаков, профессора Кашкаев, Гуров, врачи… Сын Оскара Лещинского, революционера. Помню, фотоаппарат у него всегда через плечо висел. А я все думала, интересно, как он идет по улице имени своего папы, по Оскара… Помню, Виталий Горбач купил первый в нашем дворе автомобиль, какой не помню, а вот борьбу за право писать мелом на его гараже – да. А в четвертом подъезде жили ИсаевыРита и Боря и Исай – близнецы. Один был красивый, как с иконы лик. А другой – страшный. У них была голубятня… Я голубей помню, – почтари, сизари… как они на свист слетались, как кувыркались в небе…

Со стороны двора в нашем доме не были достроены балконы, хотя проемы дверные были… И виден был экран летней площадки. Мы стелили на пол одеяло и ложились рядком, высунув головы. «Бродягу» и «Господин 420», наверное, раз по 20 посмотрела… А арбузы в арке? Начинался сезон, и привозили грузовиками астраханские арбузы – огромные, светлые, полосатые, продавали по копейке за килограмм. Треснувшие при разгрузке отдавали нам, а мы собирались на детской площадке и пировали…

А то я помню, папа привез из Москвы старшим братьям одни коньки на ботинках на троих – предмет зависти все пацанов, тогда разные носили… Были снегурки, норвежки… Их прикручивали шурупами те, кто мог выделить для этого отдельную пару обуви, а другие – веревками и еще закрепляли их как-то карандашами… И санки были не у всех, катались даже в тазиках, на кусках картона с горки за домом, а если отпустят – на Дахадаева. А летом – в казаки-разбойники, лянгу, альчики, чижика, классики… Махачкала в те времена была городом небольшим, но таким уютным, чистым… Мы ходили гулять в парк, проедет «поливалка», мы обязательно норовили залезть под струю, а потом бегали по дорожкам босиком… Дорожки-то были песком посыпаны.

Вот ты спрашивала про красивых женщин. Да все были красивые – шляпки носили, платья из панбархата… В соседях был профессор Подгорный, у него была очень красивая дочка Наташа. Весь город ходил в наш двор посмотреть на нее.

У папы был отдельный кабинет, там стояло пианино, книжные шкафы и диван. И вечно этот диван был занят гостями. Один какой-то писатель московский жил у нас долго. У него была кружка с портретом Гоголя, в которой он каждое утро сбивал гоголь-моголь. И я думала, что гоголь-моголь Гоголь и изобрел. А пианино папа купил для меня в Москве. Выбирал инструмент Сергей Агабабов. И я помню, когда пианино «приехало», они пришли с папой опробовать его. Папа был музыкальный. Он самоучка, хорошо играл на мандолине. Как-то сидел на балконе, а по бульвару шел человек и что-то там насвистывал. Папа стал ему подыгрывать сверху. Тот поднял голову, а папа ему показывает – поднимайся. Так он познакомился с очень потом знаменитым Ахмедом Цурмиловым.

Под домом было ателье, работали там знаменитая Чайка, Венгерко. Чайка была чем-то на Зыкину похожа. Когда стали сносить маленькие частные домики вокруг, нашли мешок денег: и керенки, и екатеринки, и махновские, и подшивку «Нивы» за 14-й год. До сих пор помню эти картинки: императрица в военном госпитале, она сестра милосердия, еще картинки пароходов российской армии, сражений. И еще там был букварь, дореволюционный, и папа научил меня и «ерам» и «фетам», и там ветер был изображен таким бородатым дядькой с надутыми щеками, а губы – дудочкой.

Еще в центре двора был вход в бомбоубежище. Там стояли железные кровати со скатанными одеялами, бочки с ржавой селедкой, какие-то ящики и было много дверей. Мальчишки постарше ходили с факелами, а мы – нет. Боялись.

А за фотоателье в нашем дворе было место, куда выносили тару из магазина «Алмаз», ящики там фанерные со стружкой (из-под посуды, наверно), мы любили туда забегать, когда играли в прятки. Вот мы как-то бегали и там увидели труп. Он лежал на спине, а нож торчал из груди. Сначала мы не поняли. Потом закричал кто-то: «Он мертвый!», тогда, конечно, испугались! Больше мы никогда там не играли. Кто он был? Не знаю. После смерти Сталина ведь амнистия была, через наш двор шло таких много. Мы же недалеко от вокзала, а они в основном на крышах ездили, на подножках. Они были тихие, ночевали в подъездах. Не помню, чтоб крали. Могли сказать: «Попроси у мамы кусок хлеба», «Попроси, чтоб мама дала воду…» и все. Однажды зимой мы видели, как человек проиграл нос. Мы с саночками бегаем и смотрим, они под стенку в кружок сели, там и карты, и деньги звенят и вдруг – чик – и отлетает нос. И дядька, у самого кровь течет, его тут же хватает вместе со снегом, к лицу прижимает и держит. И вот мы долго все спорили: прирастет, не прирастет.

Странных людей тоже хватало. Во втором подъезде была коммуналка, три комнаты занимали Авадьяевы – чудесные такие люди, а в 4-й жила «кошатница». У нее был миллион кошек, ее так и называли Кошатница. Эти кошки были такие злобные, как поднимаешься на четвертый этаж, они шипят, мяукают, мы их боялись. Был еще Коля, он ходил по улицам, повторял: «Рупь – пять, два – десять, пружина патефонная». Круглоголовый, одет в какой-то бушлат, видно было, что «чокнутый», как и Мордехай.

Во двор и «за дом» почти всегда мы выходили с дадейкой. У нее тоже там были бабушки-подружки. Сидели на лавочке, нюхали табак. А мы бежали покупать мороженое, мороженщик дядя Миша или Коля?.. ходил с тележкой. Бидоны с мороженым стояли в колотом льду и обложены одеялами. Он как-то эдак вертел в бидоне ложкой и накладывал это мороженое в вафельные рожки. И я всегда просила: «Дайте горелые, чтоб хрустели».

Вот мой младший брат все время терялся. Только дадейка зазевается, он убегал. Бабушка уже не знала, что делать, она ему стульчик давала носить, так он умудрялся, кривоногий, уходить с этим стульчиком. Бабушка идет и спрашивает: «Кривоногого мальчика не видели?» – «Видели, вон туда пошел, со стульчиком». А шел он на детскую площадку. Его там уже знали, он наигрывался, потом его сдавали милиционеру… В детской комнате милиции папа оставил наш номер, и они звонили: «Мальчик здесь».

Город… Город имел свой, особенный запах, и звук – он пах морем, солью, жасмином и акацией… А звуки его… вот Каспийск – это заводские гудки утром, в обед и вечером, а в Махачкале их не так уж было слышно, зато паровозные гудки и стук колес поездов разносились ранним утром достаточно далеко. Мы уже жили на площади, и он был слышен, такой родной!

Махачкала 
2016 г


«PORTAL21»

материал публикуется с согласия автора