Илья Забежинский: «ИЗЫДИ, САТАНА!»

Маленький и, как будто бы всегда немного пьяненький (но не пьяненький, это точно), игумен отец Антипа успел отсидеть по 58-й статье восемь лет и еще полгода, и освободился аккурат в 55-м году. Щупленький, подслеповатый, с всклокоченной бородкой, был он из Западно-Украинского какого-то монастыря, присоединенного в 40-м году к Советской Украине, был он не униат, вполне православный. Во время войны служил на приходе уже в восточной части Украины, немцы храмы пооткрывали, служить некому было, ну и владыка сдернул его из монастыря.


Потом, как наши немцев прогнали, попал он сразу же к нашим в смершевский список, приехали за ним в село, где он служил, да только отец Антипа их дожидаться не стал. Как только активисты пришли крест с храма снимать, еще до приезда СМЕРШа, ключи отдал им, котомку взял через плечо, в котомку хлеба положил, пару головок лука, антиминс, требник да служебник и ушел. Ходил он почти три года по деревням. Крестил, отпевал, панихиды служил, молебны на урожай, а когда и обедню. Жил, где пускали. Ел, что давали. Так и ходил бы. Но да мир не без добрых людей, чтобы бедному отцу игумену скитаться из села в село, из дома в дом. Нашелся человек, быстро просигнализировал, быстро пришли, взяли его, когда старуха Кручиниха, четырех сынов на войне похоронившая, да невестка ее, вдовая Марфуша, его отварной картошкой в мундирах из чугунка кормили, а он им рассказывал Евангелие по памяти про жену-хананеянку. Ну, его-то взяли, десятку ему намотали, по полной. А им-то, Кручинихе с Марфушей, их пожалели, то ли за недоносительство, то ли за укрывательство. Года по три всего. Не очень много.
А в 55-м, выйдя из лагеря, решил он на Украину не возвращаться, некуда было возвращаться, приехал на перекладных в областной сибирский город в семистах километрах от места отсидки и явился перед светлые очи местного архиерея.
Владыка, который и сам пару лет только как с такой же справочкой, как у отца Антипы в кармане прожженного ватника лежала, ездил за назначением в Москву и порядком с этой справочкой намыкался, положил ее на стол перед собой, разгладил ладонью и посмотрел на отца Антипу:
— Вот что, батюшка. Не знаю, что с тобой делать. Поживи-ка ты пока у меня. Авось чего-нибудь придумаем.
Архиерей помолчал.
— Сам-то ты чего хочешь? На приход? Монастырей у нас нет.
— Как благословите, владыко, — отец Антипа поправил на носу закрученные проволокой очки, помялся, — Мне бы, чтобы молиться можно было.
И вот поселили отца Антипу в архиерейском двухэтажном доме, с беленым каменным низом и давно уже не крашенным облезлым деревянным мезонином. Дом был старый, что в нем было до революции, никто толком сказать не мог, то ли присутственное место, то ли жилой купеческий дом. Но сейчас в нем размещался архиерей. И вот под самой крышей, в этом самом мезонине, и поместили отца Антипу. В одной комнатке, узенькой, жил он сам. А в другой, побольше, владыка поставил престол и освятил домовый храм. И отцу Антипе благословил каждый день в нем обедню служить.
Наверх, в мезонин, вела старая скрипучая деревянная лестница, которая в аккурат проходила мимо спальни владыки. Поэтому единожды попав к себе в келью, отец Антипа старался не искать поводов оттуда спускаться вниз, дабы не досаждать архиерею скрыпом. Да и причин-то спускаться у него было немного.
На хозяйстве у владыки находилась матушка Лаврентия. Женщина немолодая, полная и не так чтобы добрая на язык. Вот она пыталась в своем хозяйстве использовать отца Антипу в качестве рабочей подсобной силы. Однажды она, спохватившись, перед обедом отправила его в магазин соседский за свежим хлебом и кефиром. Отец Антипа безропотно, как был в подряснике, снарядился и пошел прямо так по улице, привлекая внимание не только окрестных собак волочащимся по земле своим одеянием, но и всех встреченных по дороге советских граждан. Граждане останавливались и молча провожали взглядами семенящее по мостовой маленькое долгополое существо в треснутых кругленьких очечках, которое, беззвучно шепча что-то себе под нос одними губами, пыталось неловко огибать бесконечные лужи и островки грязи, а когда и просто, подобрав одеяние, перепрыгивало на коротеньких ножках с камня на камень, с камня на камень, иногда оступаясь и производя неимоверные брызги в направлении, главным образом, самого себя. Владыка, который как раз возвращался от уполномоченного на машине, остановился, открыл дверь и велел немедленно мокрому с головы до ног отцу Антипе запихиваться в автомобиль. Дома мать Лаврентия получила нагоняй, а отцу Антипе строго настрого было запрещено впредь выходить за порог архиерейского дома.
— Вот, отец, есть задний двор, на него только и выходи, а в городе тебе делать нечего, пока документы нормальные тебе не сделаю. Гляди, тут и кусты есть. И лавочка. Или тебя тянет на дальние прогулки, а? – и владыка зорко взглянул в лицо отцу Антипе, — И ты, матушка, не трогай его, не надо, сама справляйся.
— Так что ж, одни работают, а другие целый день без дела? – всплеснула руками мать Лаврентия, — Нет, если Вы считаете, что это будет справедливо…. То мы остаемся Вашими смиренными послушниками… Но и я не ожидала, что вы так со мной после стольких лет… — и она разрыдалась в черный широкий рукав.
Кроме матушки Лаврентии хозяйством архиерейским занимался еще и долговязый веснушчатый Петька, он и водитель, он и по дровам главный, и снег почистить и двор подмести. И тот, бывало, как снегопад, поднимался к отцу Антипе в келью, неся большую фанерную лопату в руках:
— На, вон, отец. От твоей молитвы снег не растает.
И снова безропотно, шел отец Антипа на двор и чистил снег, стараясь, чтобы архиерей не заметил, и не влетело бы Петьке.
Петьке тоже не нравилось, что вот живет себе человек и ничего не делает. Кадилом махать, да поклоны делать, много труда не надо. На эту тему на крылечке много было у них с матерью Лаврентией переговорено.
А отец Антипа брал лопату, чистил и молился. А потом молился в келье. Или листья сгребал во дворе и молился. Или молился и дрова в дом носил. И потом шел в келью и снова молился. И когда мать Лаврентия все же загружала его печь топить перед обедом, пока владыка где-нибудь на приходе, или помои выносить, тоже молился и скорее бежал к себе в келью снова молиться.
Эта келья отдельная и маленький храм были для него сугубая награда после скитальчества и после зоны, где никогда не доводилось ему остаться одному, и вот так, чтобы правило, и поклончики, а потом обедня, и снова молитвы и поклончики.
А потом случилось так, что в духовных академиях в столицах с позволения светских властей открыли заочные отделения. И наш архиерей тоже получил разнарядку прислать хотя бы одного клирика на учебу. А кого пошлешь? Священников не хватает, сдернешь кого-нибудь на учебу, кто служить будет? Тут отец Антипа по лестнице скрипучей спускается. Ну, владыка его к себе. Давай, батюшка, собирайся. Документы твои уже готовы, сейчас вопрос с уполномоченным решим, и поедешь. Поучишься немного и обратно.
Восемь дней добирался отец Антипа до Академии. В общих вагонах. Где можно, сидел, где можно, лежал. А такого, чтобы затвориться с молитвой, не было такой возможности. Как на зоне это было, всюду люди, разговоры, и нет своего угла. И тишины нет.
Ехал, молился, чтобы в Академии, какая уж она там, было бы ему место для молитвы, ведь христианское же это заведение, священников готовят, должны быть условия, чтобы молиться.
Приехал, поселили его в комнату на двенадцать человек. Как вечером на молитву вставать? Ну, вроде бы, все ж христиане, все такие же священники, всем ведь помолиться захочется. И отец Антипа сидел и ждал, когда все батюшки из его комнаты соберутся и молиться станут.
Однако же вышло так, что первым пришел какой-то батюшка и лег спасть. И отцу Антипе неудобно было его спрашивать, как же он так спать лег и правила не прочитал. А может, и прочитал, но не здесь, или в уме просто прочитал. Потом другой батюшка пришел и спать лег. И свет погасили. И другие легли, а отец Антипа все еще не помолился.
Он тогда встал со своей кровати и стал молиться прямо тут. Одиннадцать батюшек, кто храпит, кто сопит, кто ворочается, а отец Антипа молится.
Все бы ничего, но пол в комнате оказался скрипучим. Только отец Антипа на колени, половицы ходуном и скрип на всю келью. Только с ноги на ногу переступит, тоже скрипят. Раз, другой, наконец, один батюшка не выдержал:
— Слушай, отец, шел бы ты спать.
Он потише попробовал. Уже не один, а все батюшки к нему поворачиваются.
— Простите, отцы честные, — закивал отец Антипа, — Пойду, поищу, где тут помолиться можно.
Взял мешок свой, вышел из комнаты и пошел по коридору. Куда ни сунется, везде или заперто, или спят студенты. Дошел до конца, дернул последнюю дверь, не заперто. Вошел, свет нащупал. Маленькая комнатка. Стол, стул, полки. Каптерка. И нет никого.
— Ну… Милостив ко мне Господь!
Дверь прикрыл и стал молиться.
В это время дежурный помощник обходил академию. Все в порядке, везде тихо. Из каптерки какой-то шорох. Открыл двери, там отец Антипа земные поклоны кладет.
— Вы кто?
Назвался.
— Что Вы тут делаете?
— Молюсь.
— Нет, молиться сейчас нельзя. Сейчас спать надо. Да и здесь нельзя.
Отец Антипа посмотрел на него:
— Табе не нада, ты и не молись.
— Вы что, не понимаете? Поздно уже, спасть пора.
— Табе не нада, ты и не молись.
— Да нельзя же здесь!
— Табе не нада, ты и не молись.
Помощник махнул рукой, ну не драться же с ним, а отец Антипа снова взялся за свои земные поклончики.
Он и ночевал там, в каптерке. Положил мешок вещевой под голову и на полу прямо, клубочком и спал. Чего ходить? Если с утра снова помолиться нужно. Он так и обосновался там, в этой каптерке на полу, молился и спал там.
На следующий день дежурный помощник обо всем рассказал инспектору. Инспектор рассердился, но не на отца Антипу, а на дежурного помощника, как это тот не может порядка навести, и строго проинструктировал следующего дежурного помощника, следить, чтобы в положенное время люди спали, а не молились.
Ну а на следующий вечер новый дежурный помощник вновь обнаружил в каптерке молящегося отца Антипу и также был встречен его неизменным:
— Табе не нада, ты и не молись.
И тоже ретировался.
Прошел еще один день, и уже инспектор сам отправился выпроваживать отца Антипу из каптерки. Он увещевал, сердился. Повышал голос, грозил отчислением и жалобой правящему архиерею, но получал один и тот же ответ:
— Табе не нада, ты и не молись.
Тихий и всегда всем покорный отец Антипа грудью встал вдруг на защиту своего права жить и молиться в отдельной келье.
Наконец, уже инспектор пошел к владыке митрополиту, по совместительству еще и ректору Академии. Рассказал ему, что происходит.
Владыка кричал на инспектора:
— Вы что, не можете дисциплину установить? Какой-то провинциальный игумен Вам на шею сел? Это он не Вам на шею сел. Это он, выходит, мне на шею сел. Мне самому идти наводить порядок?! Я приду! Я наведу! А Вы тогда на что?!
И вот на третий этаж Академии поднялся сам владыка митрополит, за ним шел инспектор, за инспектором – очередной дежурный помощник. За дежурным помощником шли еще два великорослых студента старшекурсника, которым дежурный помощник объяснял:
— Вот, значит, если владыку он не послушает, я рукой махну, заходите и за руки за ноги тащите его вон, а дальше в его комнату, где ему жить положено.
Владыка шел, стуча посохом, по коридору, решительным широким тяжелым шагом. Не останавливаясь на пороге, он потянул на себя дверь каптерки и вошел в нее. Отец Антипа стоял на коленях и молился.
— Вы что это здесь делаете? – забасил митрополит, — Вам что, законы не писаны? Правила не хотите соблюдать? Здесь не место для молитвы и сейчас не время. Немедленно прекратите молиться и идите отсюда спать.
Отец Антипа поднялся с коленочек, подошел вплотную к владыке и привычно уверенно произнес:
— Табе не нада, ты и не молись.
— Чтооо?! – заревел вдадыка, — Вы понимаете, с кем Вы говорите? Я сейчас велю просто Вас вытащить отсюда! За руки и за ноги! Да я Вас!.. Да Вы у меня!… – он наконец, нашел нужное слово, — В Сибирь служить поедете! В тайгу!
Отец Антипа вдруг сделал шаг назад, поправил на носу замотанные проволокой старенькие очки, посмотрел сквозь них внимательно на митрополита, сложил три перста и широко, от лба до живота, и от одного плеча до другого перекрестил владыку митрополита со словами:
— Изыди, сатана!
Владыка вдруг перестал тяжело дышать. Постоял, поморгал, помялся с ноги на ногу, повернулся и вышел. Прикрыл тихонько за собой дверь, еще постоял, помолчал, вздохнул. Потом взглянул на дежурного помощника и двух семинаристов и сказал ласковым тихим голосом сквозь густую бороду:
— Вот вы давайте-ка, детки, вынесите стол и принесите сюда кровать, а то, что это он у вас тут на полу спит.


«PORTAL21» 
специально для посыла
«Мир, открытый для Детства»

материал публикуется с согласия автора